Притворился мёртвым. Фельдшер — о том, на что способны алкоголики ради бутылки

— фельдшер выплюнул "беломорину" и недоверчиво, хоть и с грустью, посмотрел на Никитичну, которую как мог успокаивал участковый милиционер. — Да ладно? — Никогда бы не подумал, чтобы вот так, из-за бутылки, руки на себя наложить.

Дурака всю жизнь валял. — Такой, не такой… Жил. Пошли, — участковый отстранился от Никитичны. И помер так же.

Никитична, причитая, семенила чуть позади, то и дело останавливаясь и начиная выть громче. Фельдшер с сомнением покачал головой, но, взяв по привычке ящичек с лекарствами, бодро зашагал вслед за участковым. Тогда приходилось останавливаться всем, наскоро утешать вдову и снова устремляться вперёд, дабы документально оформить безвременную кончину её непутёвого мужа.

***

За две недели управившись с колхозными трудоднями, Митрич работать сверх положенного отказывался и начинал скучать. Митрич слыл мужиком работящим, но с задвигами. Ничего. Хотели было на него всем миром воздействовать, но что будет ветерану войны с полной грудью медалей? Но чтоб, как тогда водилось, "перевыполнить, догнать и перегнать" — тут где сядешь, там и слезешь. Тем более что обязанности свои он всегда выполнял на 100% и не отказывался подсобить, когда того требовал экстренный случай. Плюнули и оставили всё как есть. Ни в какую.

То обустраивал собственное подворье, где держал пару свиней, то ловил рыбу, а то, хоронясь по привычке от завистливых соглядатаев, гнал самогонку. Скучал Митрич по-разному. До города за казённой водкой особо не наездишься, а в деревенский магазинчик её не привозили по распоряжению председателя колхоза. В принципе, самогон гнали в деревне многие.

И даже участковый милиционер, если не было особых распоряжений сверху, учуяв родной запах, не спешил с выводами, а просто заходил на огонёк — выпить стаканчик-другой за здоровье хозяев. Приходилось выкручиваться самим. Иногда на огонёк забредал и местный фельдшер, особо не пьющий, но пользовавший "огненную воду" для стерилизации разных поверхностей медпункта и всяких мудрёных для обывателя железяк.

***

И вот тут вожжа, попавшая под хвост, напрочь излечивала скуку, а деревенские начинали прятаться по домам, заслышав на улице его разухабистую песнь. Наполнив пару бутылей, Митрич снимал пробу. И если женщин Митрич только крыл матом за отказ выпить с ним, то мужику мог и в глаз дать. Не успевшие спрятаться, независимо от пола, могли быть взяты в плен.

Петь Митрич любил. Но согласившийся с ним выпить тоже не чувствовал себя в безопасности, ибо поил Митрич от всей души, а потом требовал от собутыльника петь вместе с ним. И если собутыльник фальшивил, Митрич расстраивался, начинал ругаться и лезть в драку. Слух имел отменный.

Заканчивалась эпопея часто в кутузке, откуда проспавшегося Митрича участковый отправлял домой, поскольку претензий к его поведению никто из пострадавших никогда письменно не предъявлял.

***

А когда он был не в духе, то становился занудливым, слезливым и совершенно отмороженным. С утра Митрич был не в духе. Даже лез с кулаками на свою терпеливую жену, хоть Никитична и сама могла в ответ съездить благоверному по роже не только крепким колхозным кулачком, но и любым попавшимся под руку предметом народного хозяйства.

Но то ли вчера он себя вёл уж совсем нехорошо, то ли жена тоже была не в духе, а только заветной чекушки в укромном месте Митрич не нашёл. Всего этого, конечно, не происходило, если никто не лишал Митрича возможности опохмелиться.

— Митрич, стоя в одних трусах, тряс перед женой опустевшей пол-литрой из-под самогона. — Где? — Где чекушку заныкала, змея родимая?

— Иди. — Иди себе, — жена на всякий случай притянула поближе чугунную сковороду, из которой Митрич вчера знатно закусывал жареной картошкой. Хватит уже. Не будет тебе ничего. Хватит. Третий день гулеванишь.

Имею право! — Выходной!

А только хватит. — Да имеешь, имеешь. Ты уже норму на месяц вперёд перевыполнил.

— Митрич жалобно заскулил, утирая полупьяные слёзы. — Ну да-а-ай! Я ж больше не прошу. — Только опохмелиться.

Тебе капля за воротник попадёт — и всё. — Знаю, как не просишь. Не дам, — жена решительно отстранилась и вышла из избы во двор. Опять на три дня.

— Митрич перестал хлюпать носом и окрысился. — Дура! Не дашь — повешусь в сарае. — Дай выпить!

— к подобным заявлениям жена давно привыкла (уж сколько раз грозился). — Да вешайся! Всё лучше, чем в бутылке утонуть. — Вешайся!

Плюнув, Митрич показательно пошёл в сарай, накинув на плечи замшелую телогрейку.

***

— Никитична истошно взвыла, падая на колени. — Да что ж ты наделал-то?

Верёвка была привязана к крюку, вбитому в потолочную балку ещё во времена царя Гороха. В центре сарая в петле висел Митрич. Стол, до которого полметра не доставали голые ноги висельника, и табуретка, валявшаяся рядом со столом, не оставляли никаких сомнений в произошедшем.

Теперь завыли в два голоса. На истошные вопли, доносящиеся из сарая, прибежала соседка.

— соседка на секунду прервала причитания. — Беги! И фельдшера тоже зови. — За участковым беги. Может, спасут.

Никитична без раздумий подхватилась и побежала, пугая дворовых собак криками и плачем. Она легонько толкнула Никитичну в бок, указывая на дверь. Затем встала с колен и хозяйственно огляделась. Соседка глядела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом улицы. Сняв крышку, соседка залюбовалась ровным штабелем шматков сала, заготовленных впрок хозяйственной подругой. Внимание привлекла бочка, стоящая в холодном углу.

Подхватив верхний шмат, соседка прикрыла бочку и принялась прятать под длинную юбку обретённое сокровище, когда голос свыше, используя нецензурные выражения, коротко, но доходчиво объяснил прихожанке, чем именно гостям на поминках придётся закусывать водку, если всё пойдёт в таком направлении.

***

Пока фельдшер нашатырём приводил в себя лежавшую в обмороке соседку, Никитична молча стояла в дверях, участковый отодвинул стол чуть в сторону, для удобства, взобрался на него и достал из кармана раскладной нож.

— Ты там аккуратней, упасть можно, — фельдшер уже привёл соседку "в чувства" и теперь с интересом смотрел то на неё, то на шмат сала, валявшийся между ног у тётки, то на участкового, водящего по натянутой верёвке ножом.

В сумерках сарая глаза висевшего Митрича чуть вздрогнули.

Высоко ведь. — Стол-то зачем отодвинул? Упаду ж…

Чтобы не упасть, Митрич аккуратно приобнял перерезавшего верёвку милиционера…

Я же предупреждал…" Последнее, что, услышал милиционер, прежде чем упасть в обморок, а заодно и со стола, были невозмутимые слова фельдшера: "Ну вот.

***

— участковый с перевязанной головой оформлял протокол. — Вот ведь подлец, что удумал! Чистый висельник! — Верёвку под воротником телогрейки пропустил — и на тебе! Сам-то, гад, на меня упал. В сарае особо не рассмотришь. — Ну ничего. Ему ничего, а у меня башка гудит, — милиционер поморщился, дотронувшись до шишки на затылке. Отсидит пятнадцать суток, поумнеет.

— Ладно. — Горбатого могила исправит, — фельдшер выплюнул "беломорину". Если что, приходи. Я к себе. Найдёшь чем запить? Таблетку от головы дам.

(История от 196… какого-то года)