«Граждане, у меня холера». Фельдшер — о том, зачем бомжи пугают прохожих

— Чего тебе не хватает? — Зря увольняешься, — заведующий подошёл к фельдшеру. Неужели дома так платить будут, как здесь? Работаешь хорошо, зарплата хорошая.

— Зато человеком себя чувствовать буду, а не быдлом выездным. — Не будут, — фельдшер механически отстранился, читая карту вызова. Так что адью. Не всё в деньги перевести можно. Утром на дембель.

— Гляди. — Ну, как знаешь, как знаешь, — заведующий спускался по лестнице вслед за фельдшером. Желающих много. Обратно уже не возьмём.

— Молодым втирать будешь. — Ну-ну, — фельдшер усаживался в кабину "газели". Прям очередь к вам стоит…

***

Уж и не помнил, сколько именно. Бомжевал Лёха давно. На хлеб хватало и подачек от сердобольных прохожих, и того, что успевал подворовать. Пропив к тридцати пяти семью и квартиру, он вышел в свет, чтобы никогда больше не обременяться делами насущными, а жить как птица — вольно, весело. Одеться привозили волонтёры. На выпивку скидывались, собрав поутру кто бутылки, кто алюминиевые банки и сдав их в ближайшем приёмном пункте. Жизнь шла своим чередом.

Хотелось выспаться в чистой постели, поесть чего-нибудь из прошлой жизни, почувствовать себя как дома. Но иногда накатывала ностальгия. Как в те года, когда семья ещё была важнее водки и свободы.

Так, дня на три-четыре. В приют особо не принимали. Да ещё пить не разрешают. Там своя иерархия. Некоторым можно, которые рангом бомжовым повыше. Не всем, конечно. Нет. А таким, как Лёха, нельзя. И тогда Лёха шёл на помойку. Приют напрочь отпадал. Выбрав из контейнера выброшенные за испорченностью продукты, Лёха съедал их и, почувствовав приближение развязки, выходил на трамвайную остановку.

— дребезжащий фальцет заставлял многих обернуться. — Граждане!!! У меня, наверное, холера! — Граждане!!!

По ногам мерно сочились отходы жизнедеятельности организма, придавая Лёхе особый колорит. Лёха распахивал замшелый зипун, под которым ничего, кроме немытого тела, не было. Те из граждан, которые сразу не убегали, зажав себе рот и нос, торопливо тыкали кнопки мобильного телефона, призывая к страждущему скорую медицинскую помощь.

С приехавшими фельдшерами не ругался, в полемику не вступал. Лёха всегда был покладистым бомжом. Покорно заворачивался в большой чёрный полиэтиленовый мешок и, усевшись на пол, терпеливо сносил тяготы путешествия в рай, который непосвящённые называли просто инфекционной больницей.

После этого помещали в отдельный бокс, где Лёха с комфортом и бесплатно отдыхал не менее 10 дней. Там его мыли в ванне, обрабатывали ему гниющие раны, выводили вшей. Точнее, его выписывали. Подлечившись, он уходил. Сказывался опыт бродяжничества и вселенская заботливость всё тех же доброхотов. Как правило, за нарушение режима, ибо пить в больнице тоже не разрешалось, а достать себе водки он умел.

Медики ближайших к метро подстанций знали его в лицо и, увидев в карте вызова знакомую фамилию, бежали в аптеку — требовать у дефектара лишний полиэтиленовый мешок чёрного цвета, в простонародье называвшийся трупным, что, собственно, и было сущей правдой. За год таким образом Лёха попадал в больницу не раз и не два, а каждые пару месяцев регулярно.

***

Опять про холеру всем втираешь? — Ну чо, гнида. Реально уже всех достал. Ты достал уже, Лёха.

Лёха был покладистым бомжом, а потому с фельдшером в конфликт не вступал, терпеливо ожидая, когда ему велят обернуть себя в чёрный полиэтилен и определят угол на полу машины.

— Здесь сядешь… — Залазь, — фельдшер бросил бомжу мешок и указал угол.

***

Сколько ехать от метро до больницы, Лёха знал. "Газель" остановилась раньше времени. Оглядевшись, Лёха понял, что скорая стоит на какой-то тупиковой дорожке лесопарка, куда вечером (а он это точно знал) боятся забредать даже менты. Боковая дверь открылась, и четыре мощные руки в технических перчатках вытащили его из машины прямо с мешком. Рядом с Лёхой в землю воткнулась сапёрная лопатка. Сгустившийся сумрак придал месту ещё больше зловещести.

— Копай.

Судя по всему, это сказал водитель. Голос был не фельдшера.

Вы что? — Ребят! — Вы что удумали? — бомж вспотел от нехорошего предчувствия.

Достал уже. — Зароем тебя здесь. — Копай. И нас, и больничку, — фельдшер подсветил фонариком место, где воткнулась лопатка. И искать никто не будет. В карте напишу, что убежал, пока мы на светофоре стояли.

По взгляду фельдшера Лёха понял, что тот не шутит.

Ну пожалуйста. — Не надо, мужики. Честное слово. Я уйду. Только не надо… копать. Уйду и больше в вашем районе не появлюсь.

Лёха поднялся на ноги.

— фельдшер резко выдернул из земли лопатку, из-за чего бомж вздрогнул и попятился. — Не надо, говоришь? Полезай обратно. — Ладно, — он передал водителю орудие труда и сделал шаг в сторону, открывая проход к машине, — я сегодня добрый. Последний раз тебя в больницу везём. Мешок не забудь. Всё понял? В следующий раз вызовешь — точно закопаем.

***

— водитель переключил скорость, из-за чего "газель" задёргалась, как раненый зверь. — Может, зря мы так с ним?

— Хрен теперь поймёшь. — Может, и зря, — фельдшер, открыв окно, меланхолично курил сигарету, пряча яркий её огонёк в кулак.

***

Через месяц его место в районной иерархии бомжей занял другой. После больницы Лёха исчез. Свято место пусто не бывает.